Юрий БОЧАРОВ (Израиль), 

доктор политологии, Руководитель проекта

«Института исследования информационных войн»

 ВИДИМЫЕ И НЕВИДИМЫЕ ВОЙНЫ В СОВРЕМЕННОЙ МЕЖДУНАРОДНОЙ СИСТЕМЕ: ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ ФОРМИРОВАНИЯ ГЛОБАЛЬНОГО ВНИМАНИЯ

В статье исследуется проблема селективности международного политического и информационного внимания к современным вооружённым конфликтам. Несмотря на то что в мире одновременно ведётся значительное количество вооружённых конфликтов, лишь ограниченная их часть становится предметом постоянного внимания ведущих государств, международных организаций и глобальных средств массовой информации.

Цель исследования — выявить факторы, обусловливающие неравномерность международной видимости современных вооружённых конфликтов, и раскрыть механизмы политико-информационной селекции, порождающие иерархию «видимых» и «невидимых» войн. На основе сравнительного анализа конфликтов в Европе, на Ближнем Востоке, в Африке, Азии и Латинской Америке рассматривается взаимосвязь между масштабом вооружённого насилия, геополитической значимостью конфликта, участием ведущих мировых держав, экономическими последствиями и интенсивностью международной политической и медийной реакции.

В исследовании предлагается пятифакторная модель политико-информационной селекции вооружённых конфликтов. Она включает геополитическую значимость конфликта, его влияние на мировую экономику и энергетическую безопасность, степень вовлечённости ведущих держав, способность интегрироваться в доминирующие международные политические нарративы и уровень медийного освещения.

Обосновывается положение о том, что международное внимание становится самостоятельным политическим ресурсом, влияющим на дипломатическую активность, гуманитарную мобилизацию, санкционную политику и масштабы международной поддержки. Делается вывод о формировании в современной международной системе устойчивой иерархии вооружённых конфликтов, в которой степень их политической и информационной видимости определяется не только масштабами человеческих потерь, но и совокупностью геополитических, экономических и коммуникационных факторов.

 

Ключевые слова: международные конфликты, вооружённые конфликты, международная безопасность, медиатизация конфликтов, политическая коммуникация, международное внимание, информационная селекция, глобальная политика, геополитика, цифровые коммуникации, стратегические нарративы.

 

Современная система международных отношений характеризуется высоким уровнем конфликтности. По данным ведущих международных исследовательских и гуманитарных организаций, в мире одновременно ведутся десятки вооружённых конфликтов различной интенсивности — от локальных столкновений и гражданских войн до масштабных межгосударственных противостояний.

Однако реальная география вооружённого насилия заметно расходится с картиной, формируемой в глобальном политическом и информационном пространстве. Лишь ограниченное число конфликтов становится объектом постоянного международного внимания, дипломатической активности, масштабных гуманитарных программ и интенсивного освещения мировыми средствами массовой информации.

В последние годы наиболее заметное место в международной политической и информационной повестке занимали, прежде всего, российско-украинский конфликт, вооружённое противостояние Израиля и ХАМАС, региональная конфронтация с участием США, Израиля и Ирана, а также кризисы, непосредственно затрагивающие интересы ведущих мировых держав. В то же время значительное число вооружённых конфликтов в Африке, Азии и Латинской Америке сохраняло периферийный статус даже при масштабных человеческих потерях, разрушении инфраструктуры и многомиллионных потоках вынужденных переселенцев.

Именно этот разрыв между реальной географией вооружённых конфликтов и распределением международного внимания составляет исходную точку настоящего исследования.

Формально современная система международных отношений основывается на принципах универсальности международного права, равной ценности человеческой жизни и необходимости реагирования на гуманитарные кризисы. На практике интенсивность политической, дипломатической, гуманитарной и информационной реакции на различные конфликты существенно различается.

Следовательно, международная видимость вооружённого конфликта определяется не только числом погибших, масштабами разрушений или продолжительностью боевых действий. Существенное значение приобретают его место в системе международных отношений, влияние на безопасность ведущих государств и мировую экономику, состав участников, политическая интерпретация происходящего и возможности постоянного присутствия конфликта в глобальном информационном пространстве.

В этих условиях международное внимание становится самостоятельным политическим ресурсом. Высокая международная видимость усиливает дипломатическое давление, ускоряет мобилизацию гуманитарной помощи, влияет на введение санкций, принятие решений международными организациями и формирование внешнеполитических позиций государств. Напротив, ограниченное присутствие конфликта в глобальной политической и информационной повестке снижает интенсивность международной реакции даже при значительных человеческих потерях.

Таким образом, современные вооружённые конфликты конкурируют не только за военное или территориальное преимущество, но и за международное внимание, тогда как средства массовой информации и цифровые платформы выступают важнейшими механизмами его формирования, распределения и поддержания в глобальной повестке.

Объектом исследования выступают современные вооружённые конфликты как элементы международной политической и информационной системы.

Предмет исследования составляют механизмы политической и информационной селекции, определяющие различия между фактическим масштабом вооружённого насилия и уровнем международного политического, гуманитарного и медийного внимания к отдельным конфликтам.

Цель исследования состоит в выявлении факторов, детерминирующих уровень международной видимости современных вооружённых конфликтов, и в раскрытии механизма формирования иерархии «видимых» и «невидимых» войн. Для достижения поставленной цели решаются следующие задачи:

– сопоставить реальную географию современных вооружённых конфликтов со структурой международного политического и информационного внимания;

– определить основные факторы, повышающие или снижающие международную видимость вооружённого конфликта;

– проанализировать влияние геополитических и экономических интересов ведущих государств на интенсивность международной реакции;

– определить роль международных политических нарративов и медийного освещения в формировании глобальной конфликтной повестки;

– установить последствия селективности международного внимания для функционирования современной системы международной безопасности.

Методологическую основу исследования составляет сравнительный политический анализ, дополненный коммуникационным подходом и отдельными элементами институционального анализа.

Сравнительный политический анализ применяется для сопоставления вооружённых конфликтов различной региональной локализации по масштабам насилия и гуманитарных последствий, геополитической значимости, степени вовлечённости ведущих мировых держав и интенсивности международной реакции. Такое сопоставление позволяет выявить расхождения между реальной географией вооружённых конфликтов и распределением международного политического и информационного внимания.

Коммуникационный подход используется при анализе механизмов формирования международной повестки, роли средств массовой информации и цифровых платформ, политических нарративов и информационной доступности конфликтов. Элементы институционального анализа применяются при рассмотрении различий в реакции международных организаций, прежде всего механизмов дипломатического и гуманитарного реагирования.

Эмпирическую основу исследования составляют международные базы данных, ежегодные обзоры и аналитические материалы ведущих исследовательских и гуманитарных институтов, осуществляющих глобальный мониторинг вооружённых конфликтов и их последствий. Для определения количества, географии, интенсивности и динамики вооружённых конфликтов используются данные Uppsala Conflict Data Program (UCDP), включая UCDP/PRIO Armed Conflict Dataset и UCDP Georeferenced Event Dataset [1; 2], материалы Armed Conflict Location & Event Data Project (ACLED) [3], ежегодные обзоры International Institute for Strategic Studies (IISS) [4; 5] и Stockholm International Peace Research Institute (SIPRI) [6; 7]. Данные Международного комитета Красного Креста (ICRC), Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (UNHCR) и Internal Displacement Monitoring Centre (IDMC) используются для оценки гуманитарных последствий конфликтов и масштабов вынужденного перемещения населения [8–10]. Для анализа различий в международном политическом и гуманитарном реагировании привлекаются материалы Совета Безопасности ООН и Управления ООН по координации гуманитарных вопросов (OCHA) [11; 12]. Дополнительное значение для исследования международной «видимости» конфликтов имеют ежегодные исследования Norwegian Refugee Council (NRC) о наиболее игнорируемых кризисах, в которых сопоставляются уровень медийного внимания, политическая вовлечённость международного сообщества, гуманитарное финансирование и масштабы вынужденного перемещения населения [13; 14].

В качестве сравнительных случаев рассматриваются вооружённые конфликты в Европе, на Ближнем Востоке, в Африке, Азии и Латинской Америке.

В настоящем исследовании базовым является понятие «вооружённый конфликт», позволяющее охватить широкий круг форм организованного вооружённого насилия. Понятие «война» используется прежде всего применительно к конфликтам, для которых такое определение закрепилось в политическом и общественном дискурсе, а также в более широком значении в конструкции «видимые и невидимые войны».

Научная новизна исследования заключается в рассмотрении международного внимания не только как производной от масштабов вооружённого конфликта, но и как самостоятельного политического ресурса, распределение которого определяется совокупностью геополитических, экономических и информационно-коммуникационных факторов.

На этой основе предлагается пятифакторная модель политико-информационной селекции вооружённых конфликтов. Она включает:

Предлагаемая модель позволяет рассматривать появление «видимых» и «невидимых» войн не как случайный результат различной интенсивности медийного освещения, а как следствие устойчивого механизма политической и информационной селекции, действующего в современной международной системе.

 

Развитие глобальных коммуникаций существенно изменило характер международного восприятия вооружённых конфликтов. Если ранее информация о войне распространялась преимущественно через ограниченное число государственных и профессиональных каналов, то современный конфликт существует одновременно в физическом, политическом и информационном пространствах. Телевидение, интернет-СМИ, социальные сети и цифровые платформы позволяют практически в режиме реального времени включать события локального конфликта в глобальную информационную повестку.

В результате международное восприятие вооружённого конфликта всё в большей степени зависит не только от происходящего на поле боя, но и от характера его политической и информационной интерпретации. Интенсивность освещения, доступность визуальных материалов, присутствие конфликта в заявлениях политических лидеров и международных организаций, а также его включённость в более широкие политические нарративы способны существенно влиять на уровень общественного и политического внимания.

Современные международные исследовательские структуры всё чаще рассматривают вооружённые конфликты не только через показатели интенсивности боевых действий и человеческих потерь, но и с учётом их более широкого политического и международного значения. Так, Международный институт стратегических исследований (IISS) в рамках Armed Conflict Survey использует специальный показатель глобальной значимости вооружённого конфликта — Armed Conflict Global Relevance Indicator (ACGRI), объединяющий данные об интенсивности и человеческих последствиях конфликта с оценкой его геополитического влияния.

Другой подход применяет Norwegian Refugee Council (NRC) в ежегодном исследовании наиболее игнорируемых кризисов вынужденного перемещения. Методика NRC сопоставляет масштаб кризиса с уровнем международного медийного внимания, гуманитарного финансирования и политической вовлечённости международного сообщества. Тем самым институциональные исследования фактически фиксируют существование разрыва между объективными масштабами кризиса и степенью его международной политической и информационной видимости.

Для настоящего исследования эти подходы имеют принципиальное значение. Они показывают, что международное положение вооружённого конфликта не может оцениваться исключительно по числу погибших, продолжительности боевых действий или масштабам перемещения населения. Наряду с этими показателями существенную роль играют геополитическая значимость конфликта, степень политического внимания к нему и его присутствие в глобальном информационном пространстве.

Предлагаемая в настоящей статье пятифакторная модель развивает эту логику, рассматривая международную видимость конфликта как результат совокупного воздействия геополитических, экономических, политических и информационно-коммуникационных факторов.

Особое значение в этих условиях приобретает ограниченность самого ресурса внимания. Одновременно в мире происходит большое количество вооружённых конфликтов, политических кризисов и гуманитарных катастроф, тогда как возможности устойчивого присутствия каждого из них в глобальной повестке объективно ограничены. Международные СМИ, политические институты и цифровые платформы постоянно осуществляют отбор событий, определяя, какие из них получают длительное информационное сопровождение, а какие быстро перемещаются на периферию общественного внимания.

Таким образом формируется конкуренция вооружённых конфликтов за международную видимость. Одни кризисы превращаются в центральные события мировой политики, регулярно обсуждаются на международных площадках и сопровождаются значительной дипломатической и гуманитарной активностью. Другие, несмотря на высокий уровень насилия и человеческих потерь, остаются преимущественно региональными событиями и лишь эпизодически появляются в международной информационной повестке.

При этом высокая международная видимость сама по себе способна изменять политическое значение конфликта. Постоянное присутствие в глобальной повестке увеличивает вероятность дипломатического вмешательства, политического давления, мобилизации гуманитарных ресурсов и принятия решений международными организациями. В этом смысле международное внимание становится не просто отражением значимости конфликта, но одним из факторов, способных эту значимость усиливать.

Возникает обратная зависимость: политическая значимость конфликта повышает уровень международного внимания, а устойчивое международное внимание, в свою очередь, способствует дальнейшей политизации конфликта и увеличению масштабов внешнего реагирования. Именно этот механизм позволяет объяснить, почему конфликты с сопоставимыми гуманитарными последствиями могут занимать принципиально различное место в международной политической системе.

Следовательно, различия между «видимыми» и «невидимыми» войнами формируются не только на уровне информационного освещения. Они отражают более широкий процесс политической селекции, в рамках которого вооружённые конфликты получают различный международный статус в зависимости от их способности привлекать и сохранять внимание ведущих политических и информационных акторов.

 

Современная карта вооружённых конфликтов существенно отличается от той картины, которая формируется в глобальном информационном пространстве. Несмотря на распространённое представление о том, что основными зонами мировой нестабильности являются Украина и Ближний Восток, фактическая география вооружённого насилия значительно шире и включает десятки конфликтов различной интенсивности в Африке, Азии и Латинской Америке.

Африка южнее Сахары остаётся одним из наиболее конфликтогенных регионов современного мира. По данным SIPRI, в 2024 году здесь фиксировался 21 вооружённый конфликт — больше, чем в любом другом регионе мира [6]. Международный институт стратегических исследований (IISS) также характеризует вооружённое насилие в регионе как широко распространённое и устойчивое, особо выделяя продолжающиеся конфликты в Судане, Демократической Республике Конго и странах Сахеля [4; 5].

Особенно показательна ситуация в Судане. Гражданская война, начавшаяся в апреле 2023 года, привела к одной из крупнейших гуманитарных катастроф современности. По данным международных гуманитарных организаций, миллионы людей были вынуждены покинуть свои дома, значительная часть населения нуждается в гуманитарной помощи, а Судан стал одним из крупнейших в мире центров вынужденного перемещения населения [8–10].

Однако масштабы гуманитарной катастрофы не обеспечили сопоставимого уровня международного политического и информационного внимания. В ежегодном исследовании Norwegian Refugee Council (NRC) Судан был поставлен на первое место среди наиболее игнорируемых кризисов вынужденного перемещения по итогам 2025 года. При оценке учитывались уровень медийного освещения, гуманитарное финансирование, международная политическая вовлечённость и масштаб перемещения населения [13]. Тем самым случай Судана непосредственно подтверждает наличие разрыва между масштабами гуманитарных последствий и международной видимостью конфликта.

Схожая ситуация наблюдается в Демократической Республике Конго. Вооружённое насилие в восточных провинциях страны продолжается на протяжении десятилетий, сопровождаясь деятельностью многочисленных вооружённых группировок, борьбой за контроль над территориями и ресурсами и массовым перемещением населения. IISS отмечает резкое расширение в 2025 году территориального контроля движения M23 на востоке страны и дальнейшую интернационализацию конфликта [5].

Несмотря на это, Демократическая Республика Конго также остаётся примером устойчиво ограниченного международного внимания. В рейтинге NRC за 2025 год страна заняла второе место среди наиболее игнорируемых кризисов, причём ДРК присутствует в этом исследовании уже десятый год подряд [13].

Аналогичные тенденции прослеживаются в государствах Сахеля. Вооружённая активность экстремистских группировок, межобщинное насилие, слабость государственных институтов и трансграничный характер вооружённых формирований превратили регион в одну из наиболее устойчивых зон вооружённой нестабильности. SIPRI и IISS отмечают продолжающиеся конфликты в Мали, Буркина-Фасо и Нигере, сопровождающиеся значительными гуманитарными последствиями и региональной дестабилизацией [4; 6].

При этом кризисы региона также систематически оказываются среди наиболее игнорируемых международным сообществом. В исследованиях NRC последних лет в число таких кризисов неоднократно входили Буркина-Фасо, Камерун и другие государства Африки южнее Сахары [13].

Таким образом, африканский материал особенно наглядно демонстрирует центральное противоречие настоящего исследования: высокая интенсивность вооружённых конфликтов и масштаб их гуманитарных последствий сами по себе не гарантируют устойчивого международного политического и информационного внимания.

 

Особое место в современной географии вооружённого насилия занимает Латинская Америка. Международный институт стратегических исследований (IISS) отмечает, что конфликтная динамика в регионе в значительной степени определяется деятельностью криминальных сетей и негосударственных вооружённых группировок, конкурирующих за контроль над незаконными рынками, транспортными маршрутами и территориями. При этом часть таких структур постепенно приобретает признаки квазиполитических акторов: они способны контролировать отдельные территории, оказывать давление на государственные институты и в некоторых случаях выполнять отдельные функции параллельного управления [4].

Подобные процессы наблюдаются в Мексике, Колумбии, Эквадоре, Бразилии, Гаити и ряде других государств. По оценке IISS, криминальные организации региона всё чаще выходят за рамки традиционной торговли наркотиками, распространяя деятельность на вымогательство, нелегальную добычу полезных ископаемых, торговлю людьми, контрабанду и другие формы нелегальной экономики. Расширение этих сетей сопровождается борьбой за территории и транспортные коридоры, столкновениями между вооружёнными группировками и государственными силовыми структурами, а также ростом политического насилия [4].

При этом значительная часть подобных процессов продолжает рассматриваться преимущественно через призму организованной преступности и внутренней безопасности, а не как вооружённый конфликт. В результате высокий уровень организованного насилия не всегда получает то же международное политическое и информационное значение, что конфликты, традиционно классифицируемые как войны.

Особенно показателен пример Эквадора. 9 января 2024 года президент Эквадора своим указом № 111 официально признал существование «внутреннего вооружённого конфликта». Соответствующее решение было опубликовано в официальном реестре Республики Эквадор [17]. В дальнейшем власти неоднократно подтверждали сохранение данного режима и расширяли участие вооружённых сил в обеспечении внутренней безопасности.

Несмотря на это, уровень криминального насилия оставался высоким. По данным ACLED, в 2025 году в Эквадоре резко возросло число погибших в результате насилия, связанного с деятельностью криминальных группировок, а значительная часть населения оказалась непосредственно затронута организованным насилием [16].

Эквадорский пример демонстрирует размывание традиционной границы между организованной преступностью и вооружённым конфликтом. Государство официально признаёт наличие внутреннего вооружённого противостояния и использует вооружённые силы для борьбы с организованными группировками, тогда как в международной информационной повестке происходящее по-прежнему преимущественно воспринимается как кризис преступности и внутренней безопасности.

Таким образом, Латинская Америка представляет особый тип ограниченной международной видимости: масштабное вооружённое насилие может оставаться на периферии глобальной конфликтной повестки не только из-за недостатка внимания, но и вследствие самой политико-правовой и медийной классификации происходящего.

 

На противоположном полюсе находятся вооружённые конфликты, непосредственно затрагивающие интересы ведущих мировых держав и способные оказывать влияние на региональную и глобальную безопасность. Международный институт стратегических исследований (IISS) относит российско-украинский конфликт и войну в Газе к числу наиболее значимых современных конфликтов с точки зрения их геополитического воздействия и гуманитарных последствий [4]. В используемом IISS показателе глобальной значимости вооружённых конфликтов (Armed Conflict Global Relevance Indicator — ACGRI) наряду с интенсивностью и человеческими потерями специально учитывается их геополитическое влияние [4].

Российско-украинский конфликт приобрёл международное значение, существенно выходящее за рамки двустороннего противостояния. Он непосредственно связан с архитектурой европейской безопасности, отношениями России и НАТО, международной военной и финансовой поддержкой Украины, санкционной политикой и более широкой трансформацией отношений между Россией и западными государствами. По данным SIPRI, в 2024 году Европа стала регионом с наибольшим количеством погибших в результате вооружённых конфликтов, что было связано прежде всего с резким ростом интенсивности российско-украинского противостояния [6].

Сопоставимый уровень международной политической видимости приобрёл конфликт в Газе. IISS характеризует войну Израиля и ХАМАС как центральный элемент конфликтной динамики Ближнего Востока после октября 2023 года, отмечая её распространение на другие региональные направления и постепенное перерастание в более широкое противостояние Израиля и Ирана [4].

Особенно показательна последующая прямая эскалация между Израилем и Ираном. В июне 2025 года противостояние переросло в непосредственную двустороннюю войну, сопровождавшуюся прямым военным вмешательством США. IISS рассматривает данную эскалацию как один из наиболее значимых для региональной и международной безопасности конфликтов периода [4]. SIPRI также относит противостояние Ирана, Израиля и США к числу межгосударственных вооружённых конфликтов, характеризующих рост международной составляющей современных войн [7].

Высокая международная значимость ближневосточных конфликтов отражается и на институциональном уровне. По данным Совета Безопасности ООН, в 2025 году из 173 формальных заседаний, посвящённых страновым и региональным ситуациям, 66 (38 %) относились к Ближнему Востоку — больше, чем к любому другому региону мира [11].

Таким образом, российско-украинский и наиболее значимые ближневосточные конфликты демонстрируют противоположную модель международной видимости по сравнению со многими вооружёнными кризисами Африки и других периферийных регионов. Их присутствие в глобальной повестке определяется сочетанием высокой интенсивности вооружённого противостояния с геополитической значимостью, вовлечённостью ведущих мировых держав и потенциальным влиянием на международную безопасность и мировой порядок.

 

 

Проведённое сопоставление показывает, что уровень международного внимания к современным вооружённым конфликтам распределяется крайне неравномерно. При этом масштабы человеческих потерь и гуманитарных последствий сами по себе не объясняют различий в международной видимости отдельных конфликтов. На наличие подобного расхождения указывают и международные мониторинговые системы. В частности, Международный институт стратегических исследований (IISS) при оценке глобальной значимости вооружённых конфликтов учитывает наряду с их интенсивностью и человеческими последствиями также геополитическое влияние конфликта [4].

Анализ рассмотренных случаев позволяет выделить пять основных факторов, определяющих способность вооружённого конфликта привлекать и длительное время сохранять международное политическое и информационное внимание.

 

Первым фактором выступает геополитическая значимость конфликта. Чем сильнее вооружённое противостояние затрагивает существующий баланс сил, безопасность крупных государств и отношения между международными коалициями, тем выше вероятность его устойчивого присутствия в мировой политической повестке.

Такой подход частично подтверждается методологией IISS. Используемый институтом Armed Conflict Global Relevance Indicator (ACGRI) специально объединяет показатели интенсивности и человеческих последствий конфликта с оценкой его геополитического влияния, позволяя сопоставлять вооружённые конфликты по степени их глобальной значимости [4].

Российско-украинский конфликт непосредственно затрагивает вопросы европейской безопасности, отношений России и НАТО, санкционной политики и трансформации международного порядка. Аналогичная логика действует применительно к ближневосточным конфликтам, способным привести к прямому вовлечению региональных и мировых держав. IISS относит Украину и Газу к числу конфликтов последних лет, обладающих особенно высокой совокупной геополитической и гуманитарной значимостью [4].

Таким образом, международная видимость конфликта возрастает по мере того, как его последствия начинают восприниматься не как локальная проблема, а как потенциальная угроза более широкому политическому порядку.

 

Второй фактор — влияние конфликта на мировую экономику, энергетическую безопасность и стратегические коммуникации.

Вооружённые кризисы, способные нарушить поставки энергоресурсов, функционирование транспортных коридоров, морских путей или глобальных производственных цепочек, приобретают дополнительное международное значение. Подобная зависимость особенно хорошо прослеживается на примере конфликтов, затрагивающих Чёрное и Красное моря.

По оценке Конференции ООН по торговле и развитию (UNCTAD), военные угрозы судоходству в Красном море и связанные с российско-украинским конфликтом нарушения традиционных маршрутов в Чёрном море привели к перенаправлению международных транспортных потоков, увеличению стоимости перевозок и дополнительным рискам для мировой торговли, продовольственной и энергетической безопасности [15].

Именно этим во многом объясняется повышенное международное внимание к конфликтам, потенциально способным воздействовать на стратегические транспортные пути и поставки энергоресурсов. В подобных случаях последствия вооружённого противостояния непосредственно затрагивают государства, которые сами не являются его участниками.

 

Третий фактор — степень прямой или косвенной вовлечённости ведущих мировых держав. Такое участие может принимать различные формы: прямое военное вмешательство, размещение вооружённых сил, поставки вооружений, финансовая поддержка, санкционное давление, дипломатическое посредничество или поддержку сторон конфликта на международных площадках.

IISS рассматривает вовлечённость третьих сторон как самостоятельный показатель при глобальном мониторинге вооружённых конфликтов и включает соответствующие данные в Armed Conflict Survey [5]. SIPRI также отмечает рост межгосударственной составляющей современных конфликтов: в 2025 году число межгосударственных вооружённых конфликтов удвоилось по сравнению с предыдущим годом, а среди них фиксировались противостояния с участием России, Украины и КНДР, а также Ирана, Израиля и США [7].

Вовлечённость ведущих держав существенно повышает вероятность того, что локальный или региональный конфликт будет рассматриваться как часть более широкого международного противостояния. Вместе с тем возрастает внимание к нему со стороны правительств, международных организаций и глобальных средств массовой информации.

 

Четвёртый фактор — способность конфликта встраиваться в доминирующие международные политические и ценностные нарративы.

Современные вооружённые конфликты получают различную политическую интерпретацию. Они могут рассматриваться в контексте противостояния крупных держав, борьбы с терроризмом, защиты государственного суверенитета, права на самоопределение, обеспечения международной безопасности, защиты гражданского населения и других политически значимых конструкций.

Подобная интерпретация облегчает включение конкретного конфликта в уже существующую международную политическую повестку. Напротив, сложные внутренние конфликты с многочисленными вооружёнными группировками, неустойчивой структурой участников и отсутствием понятной внешней аудитории политической рамки значительно труднее удерживают устойчивое международное внимание.

Этот фактор в настоящем исследовании рассматривается как аналитический результат сравнительного сопоставления изученных конфликтов. В отличие от геополитического влияния, гуманитарных последствий или медийного внимания, он непосредственно не измеряется используемыми международными базами данных и потому требует качественной интерпретации конкретных случаев.

 

Пятый фактор — уровень медийного и информационного освещения вооружённого конфликта. Постоянный поток информации, присутствие журналистов, доступность видеоматериалов и фотографий, активность участников конфликта в социальных сетях и возможность практически в режиме реального времени наблюдать за развитием событий значительно повышают международную видимость происходящего.

Значение этого фактора подтверждается методикой Norwegian Refugee Council (NRC), который при составлении ежегодного рейтинга наиболее игнорируемых кризисов непосредственно измеряет уровень международного медийного внимания наряду с гуманитарным финансированием и международной политической вовлечённостью [14]. При оценке медийного внимания NRC использует данные глобального мониторинга публикаций и сопоставляет охват кризиса в СМИ с масштабами вынужденного перемещения населения.

Одновременно ограничение доступа журналистов, слабое присутствие международных СМИ и недостаток достоверной визуальной информации способны дополнительно снижать видимость конфликта. NRC также отмечает, что ограниченное медийное внимание к ряду игнорируемых кризисов связано, в частности, с ограничениями свободы прессы и физической недоступностью районов гуманитарного кризиса [14].

Таким образом, политико-информационная селекция вооружённых конфликтов формируется под воздействием совокупности факторов: геополитической значимости, экономических последствий, вовлечённости ведущих держав, способности конфликта интегрироваться в доминирующие политические нарративы и уровня его медийного освещения.

При этом данные факторы действуют не изолированно. Чем больше из них одновременно присутствует в конкретном конфликте, тем выше вероятность его устойчивой интеграции в глобальную политическую и информационную повестку.

И наоборот, даже масштабный по числу жертв и гуманитарным последствиям конфликт может сохранять периферийный статус, если он не затрагивает стратегические интересы ведущих государств, не оказывает существенного влияния на мировую экономику, остаётся вне доминирующих международных политических нарративов и обладает ограниченным информационным освещением.

Именно совокупное действие этих факторов формирует различие между «видимыми» и «невидимыми» войнами и позволяет рассматривать международное внимание как результат не случайного медийного интереса, а устойчивого механизма политической и информационной селекции.

 

 

Селективное распределение международного внимания оказывает непосредственное влияние на функционирование современной системы международной безопасности. Формально международные институты исходят из универсальности международного права и необходимости реагирования на гуманитарные кризисы независимо от их региональной локализации. На практике интенсивность политического, дипломатического и гуманитарного реагирования на различные конфликты существенно различается.

Одним из наиболее наглядных показателей такой неравномерности является распределение институционального внимания Совета Безопасности ООН. В 2025 году из 173 формальных заседаний, посвящённых конкретным странам и региональным ситуациям, 66 приходились на Ближний Восток, 63 — на Африку, 21 — на Европу, 14 — на Америку и 9 — на Азию [11]. Эти данные сами по себе не позволяют оценивать значимость отдельных конфликтов, однако показывают выраженную территориальную концентрацию международного институционального внимания.

Сопоставление этих показателей с географией вооружённых конфликтов делает данную неравномерность ещё более заметной. По данным Uppsala Conflict Data Program (UCDP) и Peace Research Institute Oslo (PRIO), в 2024 году в мире фиксировалось 65 активных вооружённых конфликтов с участием государств — рекордное число с 1946 года. Региональное распределение этих конфликтов существенно отличалось от географии внимания Совета Безопасности. Африка оставалась наиболее конфликтогенным регионом: здесь зафиксировано 28 государственных конфликтов (около 43 % от мирового total), на Азию пришлось 17, на Ближний Восток — 10, на Европу — 3, на Америку — 2 [19; 20]. 

Если сопоставить эти данные с распределением заседаний Совета Безопасности, картина получается показательной: на каждый конфликт в Европе приходилось в среднем 7 заседаний Совета Безопасности, на Ближнем Востоке — 6,6, в Африке — лишь 2,3, а в Азии — менее 0,5 заседания. При этом гуманитарные последствия многих африканских и азиатских конфликтов (масштабы вынужденного перемещения, разрушение инфраструктуры, нехватка продовольствия) были сопоставимы или превосходили показатели отдельных ближневосточных кризисов, что дополнительно подтверждает селективный характер международного институционального внимания. 

Неравномерность проявляется и в сфере гуманитарного реагирования. Управление ООН по координации гуманитарных вопросов (OCHA) в Global Humanitarian Overview 2025 оценивало потребности мировой гуманитарной системы более чем в 47 млрд долл. для оказания помощи примерно 190 млн человек в 72 странах [12]. Уже в течение 2025 года резкий дефицит финансирования вынудил ООН и гуманитарных партнёров перейти к «гиперприоритизации» помощи, сократив число людей, на которых направлялась первоочередная поддержка, до 114 млн [18].

В этих условиях распределение международного финансирования становится дополнительным элементом селективности гуманитарного реагирования. Однако наличие такого разрыва не следует автоматически объяснять только уровнем медийного внимания. Решения доноров зависят от совокупности политических, гуманитарных, стратегических и организационных факторов.

Показательно, что Norwegian Refugee Council при оценке наиболее игнорируемых кризисов рассматривает недостаток гуманитарного финансирования, слабое медийное внимание и ограниченную политическую вовлечённость международного сообщества как взаимосвязанные, но самостоятельные характеристики международного пренебрежения кризисом [13]. Тем самым сама методика одного из крупнейших международных гуманитарных институтов подтверждает необходимость рассматривать международное реагирование как многокомпонентный процесс.

Селективность проявляется также в интенсивности политического и дипломатического сопровождения конфликтов. Конфликты, длительное время присутствующие в глобальной повестке, чаще становятся предметом повторных заседаний международных организаций, специальных дипломатических инициатив, международного посредничества и публичных политических дискуссий. Напротив, кризисы, находящиеся на периферии международного внимания, могут в течение длительного времени сохранять преимущественно региональный статус.

Одним из следствий становится формирование категории так называемых «забытых» или «игнорируемых» конфликтов. Речь идёт не об отсутствии международной реакции как таковой, а о ситуации, когда масштаб кризиса и его гуманитарные последствия существенно превышают уровень политического, информационного и финансового внимания, которое он получает. Именно на выявление таких случаев направлена ежегодная методика NRC [13].

В долгосрочной перспективе подобная селективность способствует формированию неравномерной архитектуры международной безопасности. Одни вооружённые конфликты концентрируют значительные дипломатические, информационные и гуманитарные ресурсы, тогда как другие длительное время остаются на периферии глобальной повестки.

Тем самым возникает противоречие между декларируемой универсальностью международного реагирования и фактической неравномерностью распределения политического внимания и гуманитарных ресурсов между различными вооружёнными конфликтами.

 

Проведённый анализ показывает, что различия в международной видимости современных вооружённых конфликтов не могут быть объяснены только масштабами насилия и гуманитарных последствий. Международные мониторинговые и исследовательские структуры фиксируют отдельные составляющие данного процесса — геополитическую значимость конфликтов, степень политической вовлечённости, уровень медийного внимания, гуманитарное финансирование и масштабы вынужденного перемещения населения. Вместе с тем их совокупное воздействие позволяет рассматривать международную видимость как результат более сложного механизма политико-информационной селекции.

Предложенная в исследовании пятифакторная модель объединяет геополитическую значимость конфликта, его экономические и энергетические последствия, степень вовлечённости ведущих мировых держав, способность встраиваться в доминирующие политические нарративы и уровень медийного и информационного освещения. Проведённое сопоставление показывает, что данные факторы действуют не изолированно, а в различных сочетаниях, усиливая или, напротив, ограничивая международную видимость конкретного конфликта.

Это позволяет рассматривать феномен «видимых» и «невидимых» войн не как случайное различие в объёмах информационного освещения, а как проявление устойчивого механизма распределения международного политического и информационного внимания.

Селективность такого внимания имеет практические последствия для международной системы. Она отражается на интенсивности дипломатического сопровождения конфликтов, распределении гуманитарных ресурсов, политической вовлечённости международных организаций и способности отдельных кризисов длительное время сохраняться в глобальной повестке.

Таким образом, предложенная модель не заменяет существующие международные системы мониторинга вооружённых конфликтов, а предлагает дополнительный политологический инструмент для объяснения различий в их глобальной политической и информационной видимости. Она позволяет связать количественно фиксируемые характеристики конфликтов с политическими и коммуникационными механизмами формирования международного внимания и тем самым более полно объяснить возникающую в современной международной системе иерархию «видимых» и «невидимых» войн.

 

Doctor of Political Science, Project Director,

Institute for Information Warfare Studies

Summary. The article examines the unequal distribution of international attention toward armed conflicts in contemporary world politics. It analyzes the political, informational, and media mechanisms that determine why some wars become central issues on the global agenda while others remain largely overlooked by the international community. Particular attention is paid to the role of states, international organizations, global media outlets, digital platforms, and information technologies in shaping public perceptions of conflicts. The study explores the relationship between the geopolitical interests of major powers, information warfare, and the construction of international agendas. It concludes that the visibility or invisibility of armed conflicts is determined not only by their scale and humanitarian consequences but also by political, economic, and informational factors that influence global communication processes and decision-making.